Любовный сонет, или четырнадцать историй любви
Когда-то, выполняя зачетную работу по античной литературе, мой студент восторженно заметил в финале сочинения: «Мне кажется, что Гомер писал “Одиссею” только для меня!» А когда пришло время «Медеи» Еврипида, одна студентка после бессонной ночи, проведенной в обнимку с любовной трагедией, с горечью воскликнула, войдя в аудиторию: «Не понимаю я Медею! Как же можно было из-за Ясона такое совершить!»
И столько в этих признаниях было жаркого, личного чувства, что мне было даже как-то неловко остужать этот пыл, снижать температуру восприятия, прикладывая к разгоряченному сердцу в качестве жаропонижающего лед отстраненности от художественного текста. Это «обжигающее» лекарство выписывал хорошим читателям Владимир Набоков, выступая за дистанцию между взрослым читателем и литературным героем. И, кажется, в одном из писем Марина Цветаева ограждала неокрепшее читательское сознание от опасного погружения в воображариум книжного мира, который может затянуть неопытного, нерассуждающего читателя, как крохотный треугольник Саргассова моря, и не вернуть обратно…
Далекое — рядом с тобой, давно
разгаданное — опять темно;
нет смысла, — он есть всегда.
Не знать, а любить это все... И вот,
не мы, а оно нас в себя берет,
уносит с собой. Куда?
Зачем мы читаем? И как мы читаем? Что выносим из чтения на поверхность после всплытия? И о чем таком мог рассказать моему студенту Гомер, что позволило забыть о времени и пространстве, стереть хронотоп, как ластиком, между 20-летним юношей XXI века и стариком-сказителем IX века до нашей эры? О чем? О том, что любимый для любящего может быть берегом и желанной Итакой, что расстояние между двумя людьми в пределах одной комнаты может исчисляться десятилетиями, что переступить порог спальни любимой женщины для мужчины иногда сложнее, чем подняться на Джомолунгму…