Пища для фантазии
«Человек есть то, что он ест». Эту расхожую мудрость каждый из нас слышал и читал множество раз. Некоторые, вероятно, и сами повторяли ее по разным поводам. И мало кто задумывался над тем, что это очевидная нелепость. Будь эта сентенция справедлива, вегетарианцы пускали бы корни и зацветали, у любителей рыбных блюд отрастали бы жабры, а единственными, кто мог бы претендовать на звание «настоящих людей», оказались бы людоеды.
Возможно, кто-то возразит, что подобные речения следует понимать как метафору, означающую, например, что о человеке можно судить по его гастрономическим вкусам или что повседневная еда налагает определенный отпечаток на личность и характер человека. Но и такое понимание сталкивается с трудностями – попробуйте привести конкретные примеры подобной «психодиагностики». Что можно сказать о характере человека на основании того, что он любит плавленый сыр и не любит вареную капусту? Какой отпечаток налагает на личность регулярное употребление борща или суши? Даже такие обобщенные характеристики, как привередливость в еде или, наоборот, способность есть что угодно, не особо обращая внимание на вкус, практически ничего не говорят о других чертах личности.
Откуда взялась эта категоричная сентенция и как ей при столь очевидной абсурдности удается оставаться столь популярной? Она родилась в 1850 году под пером знаменитого немецкого философа Людвига Фейербаха – в его рецензии на книгу физиолога и философа Якоба Молешотта «Популярное учение о питательных продуктах». Понятно, что ни Фейербах, ни Молешотт не могли знать о том, что все основные питательные вещества в процессе пищеварения расщепляются на мономеры (стандартные для всего живого) и только в таком виде попадают во внутреннюю среду организма: физиология в ту пору находилась в зачаточном состоянии, а биохимии не было вовсе. Зато оба автора были крайними материалистами и стремились всячески подчеркнуть значимость материальных влияний на человеческую природу. Популярность материализма в образованном обществе середины XIX века и стилистическое изящество фразы (кажущейся одновременно очевидной и глубокомысленной) сделали свое дело: сентенция зажила собственной жизнью и сохраняет популярность до сих пор, несмотря на теперь уже очевидную абсурдность.