Тишина Каратаева и крик Мауса: о желании читать в век изображений
IПредварительные замечания: против моральной паники
Когда разговор заходит о чтении, наш дискурс с прискорбным постоянством облачается в траурные одежды. Мы говорим о «привычке», словно о навыке, полезном для пищеварения, и сокрушаемся о ее утрате с тоской садовника, наблюдающего, как экзотический сорняк вытесняет с грядок благородную петрушку. Комиксы, графические романы, да и сами смартфоны превращаются в этих элегиях в удобных пасторальных козлов отпущения – видимых, осязаемых символов якобы наступающего варварства. Но такой разговор никуда не ведет. Он замкнут в кругу самооправдания предшествующего поколения, в логике утраченного Эдема, которого, строго говоря, никогда и не было. Чтобы вырваться из этого заколдованного круга, требуется не проповедь, а археология. Археология самого желания знать, понимать, слышать другого, – желания, которое лишь маскируется под нейтральный навык грамотности. И здесь нам придется покинуть уютную, но тесную библиотеку новейшего времени и отправиться в долгое извилистое путешествие – к афинской агоре, в скриптории средневековых монастырей, в мастерские Возрождения и в кабинеты фрейдистских аналитиков. Только так мы сможем расслышать в сегодняшнем «клиповом сознании» не зловещий шум распада, а новый, пусть и тревожный, язык человеческого опыта, новый способ вопрошать о себе и мире.
Чтение, в его высоком, а не утилитарном смысле, никогда не было простым декодированием букв. Это – сложнейший акт доверия, вызов и отклик, родственный влюбленности, философскому спору или политической борьбе. И уже здесь, в самом зарождении западной рефлексии о слове, мы сталкиваемся не с единством, а с радикальным различием. Софисты и Сократ, эти вечные соперники, конечно, сходились в том, что познание (episteme) неотделимо от влечения, от эроса. Но природа этого влечения у них была противоположна. Для софиста, как блестяще показала Барбара Кассен, желание совпадает с властью. Слово (logos) – это не отражение истины, а инструмент убеждения, социальная условность, конституирующая политическое сообщество (polis). Истинно то, что оказывается убедительным в агональном пространстве города; познание – это мастерство эффектной речи, дающее силу и влияние. Сократ же помещает желание в иную плоскость – истины, которая не конструируется, а открывается, причем открывается взаимно, в диалоге. Взаимное «считывание» Алкивиада и Сократа в «Пире» – это не борьба за риторическое превосходство, а попытка угадать за внешностью (eidos) внутреннюю, божественную сущность.