Трогательность чтения
«Они глядели на переплет из свиной кожи с вожделением, они ощущали красную телячью кожу со сладострастием. Они не стремились соперничать со знаменитыми библиофилами в собирании первых изданий французских поэтов, не покупали книг, переплетенных для Мазарини или для Каневария и украшенных картинами. Нет, они были бедны с радостью и смиренны с весельем… Они оставляли сильным мира сего книги, переплетенные в сафьян, и готовы были довольствоваться серой и красной телячьей кожей, бараньей кожей, пергаменом; этого было достаточно для удовлетворения их желаний, но самые их желания были очень пылкими: то были желания того рода, которые христианская символика средних веков изображала в церквах в виде бесенят с птичьей головой, козлиными ногами и крыльями летучей мыши. Я сам видел однажды, как г-н каноник любовно ласкал своею рукою серую телячью кожу, облекавшую “Жития отцов пустыни”… Это был грех… Ничто не проходит даром, и в книге Ангела… мне кажется, я читаю: “г-н каноник в такой-то день на набережной Вольтера наслаждался сладострастными прикосновениями”». Так Анатоль Франс, сам известный библиофил, описывал извинительные тихие радости двух знакомых ему священнослужителей – каноника и викария1.
1 Анатоль Франс. «Любовь к книге» // Книги и люди. Литературные очерки. – Москва/Петроград: Издательство Л. Д. Френкель, 1923. С. 10.
Этот эпизод цитировал чуть позже в своей книге выдающийся отечественный библиограф и книговед Михаил Николаевич Куфаев (1888— 1948), – кстати, сын сельского священника2. Он давал такое определение «библиофилу, выродившемуся в библиомана»: «Сомнение в себе, в своих ценностях томят невольника страсти… Но вот путем ли крупной траты денег, или путем интриг, иногда путем кражи (нельзя же терпеть раздвоения личности, личного счастья!..) он достает ее! Она в руках его! Он сразу успокаивается. С удовольствием и радостной любовью он гладит ее корешок, переплет, всматривается в ее страницы, как в любимые черты долгожданного друга». (Здесь и далее все выделения в тексте – мои. А. В.)